Мастер-классы московского независимого издателя и редактора неизменно привлекают внимание творческих людей, где бы он их не проводил. Псков не оказался исключением. К нам он приехал на Международный книжный форум "Русский Запад" и поделился с аудиторией секретом своего издательского успеха, а также своими мыслями о чтении и, собственно, о книгах. А секреты они на то и секреты, чтобы корреспондент "Прессапарте " ими интересовался, чтобы потом же по секрету рассказать нашим читателям.
Главный секрет успешного издателя Илья Бернштейн уложил в свою "Книгу редактора или 4 в 1". Верстальщик, литературный, художественный и научный редактор: вот те четыре специальности, которые сочетает в себе книгоиздатель и которые нужно освоить тому, кто желает ринуться в это захватывающее и бурное издательское море. Несмотря, на то, что эти четыре специальности издатель принимает как независимые друг от друга, свой успех он видит именно в сочетании всех четырех. Уметь чувствовать текст, чтобы расположить его на страницах и сделать читабельным, быть грамотным литературным редактором, знать, что такое дизайн книги, объяснять читателю те или иные понятия в книге, вот комплекс, который задействует в своей работе Илья Бернштейн.
Второй его секрет в том, что... "Не нужно ничего придумывать", - убеждает издатель. Текст, по его мнению, нужно лишь внимательно изучать и понимать, чтобы подбирать соответствующее оформление и иллюстрации.
Илья высказал любопытную мысль, идущую вразрез с доминирующей сейчас в обществе. Он считает, что не нужно ставить ограничения на книги по возрасту, не следует забирать у читателя свободу читать то, что он хочет. "Каждый возраст находит свое в книге", - высказался издатель в Пскове. А как коммерсант он разъясняет, что книги должны удовлетворять покупательским запросам, книга должна оправдывать ожидания читателя, в этом случае она будет успешна и переиздана несколько раз.
В своём московском издательстве Илья Бернштейн начал работу над серией книг на военную тематику "Как это было". К 70-летию Победы в Великой Отечественной войне он планирует переиздать книги о войне по возможности с восстановленным оригинальным текстом и с добавлением научных комментариев. Он уже знает, что в серию войдут произведения Виктора Драгунского, Вадима Шефнера, Виталия Семина и других писателей, которые стали свидетелями событий на фронте. В будущем издатель продолжит работу над изданием книг военной тематики. "Как-то так получается, что книги о войне актуальны всегда", - уверен издатель.
Илья Бернштейн
"Личное дело каждого" публикует статью Ильи Бернштейна, независимого издателя, специализирующегося на детской и подростковой литературе советского периода, о писателе Леониде Соловьёве - репрессированном за "антисоветскую агитацию и террористические высказывания" и реабилитированном еще до конца срока заключения. Впервые статья была опубликована в числе дополнительных материалов к повести Леонида Соловьёва "Очарованный принц" (продолжении "Возмутителя спокойствия" о похождениях Ходжи Насреддина), изданной автором статьи. Кстати, повесть "Очарованный принц" была целиком написана автором в лагере, где Соловьёву была официально "разрешена литературная работа" - что само по себе удивительно. В своей статье Илья Бернштейн анализирует следственное дело Леонида Соловьёва и приходит к неожиданным выводам - поведения писателя на следствии напоминает ему "плутовской" роман.
О том, как будущий автор "Очарованного принца" стал "заключённым Леонидом Соловьёвым, писателем, содержащемся на 14 л/о Дубравлага, ст. 58 п. 10 ч. 2 и 17-58 п. 8, срок - 10 лет" (так подписано заявление начальнику управления Дубравлага), мы знаем из двух документов: его следственного дела и ходатайства о реабилитации, направленного генеральному прокурору СССР в 1956 году. Первый доступен нам не полностью - некоторые страницы (примерно 15 процентов от общего их числа) спрятаны, "зашиты" в опечатанные конверты: их в архиве ФСБ открывают только по требованию близких родственников, которых у Соловьёва не осталось. Из ходатайства генпрокурору мы знаем, что в ходе следствия не проводились очные ставки со свидетелями обвинения, - их показания нам известны только в кратком изложении следователя. Это тоже очень существенный пробел, не позволяющий, например, оценить роль, которую сыграл в аресте и осуждении писателя Виктор Виткович - соавтор Соловьёва по сценариям фильмов "Насреддин в Бухаре" и "Похождения Насреддина". Сценарии они писали вдвоём соответственно в 1938 году и в 1944-м и, по свидетельству Витковича, в свои повести Соловьёв включил сюжетные ходы и диалоги, придуманные соавтором: "Я буквально умолял его брать из сценария всё лучшее. Он пошёл на это не без внутреннего сопротивления. Это укрепило нашу дружбу... На заглавном листе я прочёл, что в основу положен наш общий сценарий, и я опять решительно восстал... До вежливостей ли было; я вымарал сноску своей рукой" (В. Виткович. "Круги жизни". М., 1983. С. 65-67). Версия Соловьёва нам неизвестна, но в протоколах допросов Витковичу (который не был арестован) уделено немало места. Впрочем, о нём Соловьёв потом писал в ходатайстве, и мы к этому ещё вернёмся. Из "лагерных" мемуаров мы знаем, как велись допросы и как держались допрашиваемые. Известна и обычно бездоказательная абсурдность обвинений по "политическим" статьям, и лживость протоколов. И "дело" Соловьёва мы читаем под этим углом зрения. Какие фальшивые доказательства мнимых преступлений предъявил следователь? Какую линию защиты избрал обвиняемый? Держался достойно, отвергая мгбшную напраслину, или быстро "сломался"? Оговорил ли кого-нибудь? Поведение Соловьёва на следствии во многом не соответствует привычным представлениям. Причина тому - особенности личности и судьбы Леонида Васильевича, а также обстоятельства, нам не известные (может быть, что-то изменится, когда вскроют упомянутые выше конверты с печатями).
Итак, "Следственное дело по обвинению Соловьёва Леонида Васильевича, номер Р-6235, год производства 1946, 1947". Открывается оно "Постановлением на арест", составленным майором Кутырёвым (напомню - чины офицеров госбезопасности двумя ступенями превосходили общевойсковые, т.е. майор МГБ соответствовал армейскому полковнику). Дата составления - 4 сентября 1946 года, притом что показания, изобличающие писателя, добыты в январе. В общем, дело выходило серьёзное - оно и готовилось долго, и велось большими чинами - вторая подпись на Постановлении принадлежит "Нач. отдела 2-3 2 Главн. Упр. МГБ СССР" подполковнику Ф.Г. Шубнякову - человеку в истории советских репрессивных органов заметному. 2-е Главное управление - контрразведка, Фёдор Григорьевич побывал потом и начальником этого управления, и резидентом в Австрии (в середине 1950-х), но более всего известен он личным участием в убийстве Михоэлса. Что же инкриминировали Соловьёву?
"Арестованные МГБ СССР в 1944 году участники антисоветской группы - писатели Улин Л.Н., Бондарин С.А. и Гехт А.Г. показали, что Соловьёв Л.В. является их единомышленником и в беседах с ними высказывался о необходимости изменения существующего в Советском Союзе строя на буржуазно-демократических основах. Со стороны Соловьёва Л.В. были неоднократно отмечены проявления террористических настроений в отношении руководителя ВКП(б) и советского правительства. Наличие террористических настроений у Соловьёва Л.В. подтвердил арестованный в январе 1945 года Фастенко А.И. 12 января 1945 года Фастенко показал: "... Террористические намерения в отношении партии Соловьёв мне высказывал примерно в феврале 1944 г., заявляя: "Чтобы изменить существующее положение в стране, надо убрать вождя партии", а позднее заявил, что он лично готов совершить террористический акт против вождя партии, сопровождая это оскорбительными выражениями". "Соловьёв Л.В. оказывает антисоветское влияние на политически неустойчивых лиц из числа своего окружения".
Терроризм - статья расстрельная; в более суровые тридцатые у Соловьёва немного было бы шансов сохранить жизнь. А вот антисоветская агитация, наоборот, дежурное обвинение, основное средство выполнения плана по снабжению системы ГУЛага бесплатной и бесправной рабочей силой. То есть прагматическая (добиться оправдания всё равно не получится) задача подследственного - постараться убедить следователя переквалифицировать дело, представить его таким образом, будто главное там - относительно безопасная для страны болтовня, микшировав террористическую ноту. Видимо, Соловьёву это удалось (или просто писателю повезло), во всяком случае, приговор - десять лет исправительно-трудовых лагерей - был относительно мягким.
Следствие шло полгода: первый из 15 допросов состоялся 5 сентября 1946 года, последний - 28 февраля 1947-го. Суда не было, приговор вынесло ОСО, причём ещё три месяца спустя, 9 июня; всего Соловьёв провёл в тюрьме десять месяцев. Первые протоколы вполне вписываются в знакомую нам схему: ночные многочасовые допросы - например, с 22.30 до 03.20, - следующие один за другим. (Мы помним, что днём койки в камере поднимаются и крепятся к стенам: "Спускать их разрешалось с одиннадцати до шести утра по специальному сигналу. В шесть - подъём, и до одиннадцати лежать нельзя. Только стоять или сидеть на табуретках", - Евгения Гинзбург, "Крутой маршрут".) На сон измученному допросом Соловьёву в эти дни отводилось два с половиной часа.
Но так было только вначале. Уже с 12 октября, с восьмого допроса, всё упрощается, а под конец становится и вовсе формальным: следователь укладывался в полтора-два часа и старался управиться до конца положенного по КЗоТу рабочего дня. Причина, видимо, в том, что Соловьёв не стал для следователя - подполковника Рублёва (который, кстати, незадолго до того, в июне 1945-го, составлял обвинительное заключение по делу Солженицына) - крепким орешком. Вот что сам Леонид Васильевич писал в ходатайстве по реабилитации десять лет спустя:
"Рублёв неустанно внушал мне: "Отсюда на свободу не выходят. Ваша участь предопределена. Теперь всё зависит от моей следовательской характеристики - и срок наказания, и лагерь, куда вас пошлют. Есть лагеря, откуда никто не возвращается, а есть и полегче. Выбирайте. Помните, что ваше признание или непризнание значения не имеют, это всего-навсего форма"...
Я думал только о том, чтобы скорее вырваться из следственной тюрьмы куда-нибудь - хоть в лагерь. Сопротивляться в таких условиях - не имело смысла, тем более, что мне следователь сказал: "Суда над вами не будет, не надейтесь. Ваше дело пустим через Особое совещание". Кроме того, я часто своими признаниями как бы откупался от следователя - от его настойчивых требований дать обвинительные показания на моих знакомых - писателей и поэтов, среди которых преступников я не знал. Следователь не раз говорил мне: "Вот вы загораживаете всех своей широкой спиной, а вас не очень-то загораживают".
Все описанные Леонидом Соловьёвым приёмы ведения следствия хорошо известны и сложились задолго до 1946 года. (Несколько лет спустя, уже в лагере, Соловьёв включит в повесть "Очарованный принц" сцену допроса Ходжи. Знакомые с личным опытом писателя читают её с особым чувством) Почему он не сопротивлялся, хотя "мер физического воздействия... не применяли" (голодал, спать не давали, но не били)? Не исключено, что его поведение на следствии было продуманным: Соловьёв решил выбиться из мгбшной колеи, представив себя в не очень типичном для "врага народа" , но вызывающем у следователя понимание и даже сочувствие образе (хорошо вписывающемся и в архетипические представления, и в его, Соловьёва, реальные обстоятельства).
"вопрос В чём выражалась ваша безответственность?
ответ Во-первых, я разошёлся с женой из-за своего пьянства и измен и остался один. Я очень любил жену, и разрыв с ней был для меня катастрофой. Во-вторых, усилилось моё пьянство. Мои трезвые работоспособные периоды становились всё меньшими, чувствовал, что ещё немного, и моя литературная деятельность будет уже вконец невозможной, и я как писатель буду кончен. Всё это способствовало возникновению у меня самого мрачного пессимизма. Жизнь казалась мне обесцененной, беспросветной, мир - бессмысленным и жестоким хаосом. Всё вокруг я видел в тёмном безрадостном тяжёлом свете. Я стал сторониться людей, потерял ранее мне присущие весёлость и жизнерадостность. Именно ко времени наибольшего обострения моего духовного кризиса относится и наибольшее обострение моих антисоветских настроений (1944-1946 годы). Я был сам болен, и весь мир представлялся мне тоже больным".
(Протоколы допросов цитируются с незначительными купюрами.)
"вопрос Почему вы называете себя одиноким, ведь вы были женаты, а также имели друзей?
ответ Моё пьянство, беспорядочная жизнь, связь с босяками и бродягами из арбатских пивных, которых я целыми группами приводил к себе в гости домой, привели к тому, что у меня с женой произошёл окончательный разрыв. Рано утром она уходила на службу, возвращаясь только поздно вечером, ложилась тут же спать, целыми днями я был один. Передо мной встал вопрос о полной невозможности продолжения такой жизни и необходимости какого-то выхода.
вопрос В чём же вы стали искать выход?
ответ Я серьёзно думал о самоубийстве, но меня останавливало то, что я умер бы весь испачканный. Я стал думать о постороннем вмешательстве в мою судьбу и чаще всего останавливался мыслью на органах НКВД, полагая, что в задачу НКВД входят не только чисто карательные, но и карательно-исправительные функции.
В начале 1945 г. после нескольких галлюцинаций я понял, что моя психическая сфера расстроена вконец и час для решительного поступка настал. Я пошёл в первый художественный кинотеатр на Арбатской площади, где узнал у дежурного НКВД театра номер коммутатора, стал звонить и просить соединить меня с литературным отелом НКВД.
вопрос Зачем?
ответ Я хотел сказать, что я стою на краю бездны, что прошу изолировать меня, дать мне опомниться, затем выслушать по-человечески и взять меня в жёсткие шоры на срок, который необходим, чтобы вытрясти всю моральную грязь.
вопрос Вы дозвонились в НКВД?
ответ Я дозвонился до дежурного, сказал ему, откуда я звоню и кто я такой, и стал ждать ответа. В это время дирек- тор кинотеатра, участливо расспросив меня и видя мое тяжёлое психическое состояние, соединил меня с Баковиковым, сотрудником редакции газеты "Красный флот", где я работал до демобилизации, я сказал Баковикову о моём тяжёлом состоянии, просил у него какой-нибудь помощи.
вопрос Какую помощь вам оказали?
ответ Баковиков добился помещения меня в нервно-психиатрическую лечебницу для инвалидов Отечественной войны, где я пробыл 2 месяца. Вышел я в более или менее спокойном состоянии, но с тем же ощущением тяжести на душе".
Не стану утверждать, что Соловьёв разыгрывал следователя (который, например, легко мог проверить подлинность истории со звонком в НКВД), но выгоды такой стратегии поведения на следствии очевидны, особенно для обвиняемого в терроризме: какую опасность для страны может представлять опустившийся пьяница? Да и как можно всерьёз рассматривать его как антисоветчика-агитатора? Ясно же - зелёный змий попутал. "Я затрудняюсь дать точные формулировки своих высказываний в пьяном виде, так как, протрезвившись, ничего решительно не помню и узнаю о том, что было, лишь со слов других лиц".
Но это относится только к "террористическим" высказываниям. Прочие свои речи писатель пересказывает следователю с готовностью, очень подробно. Можно было бы предположить, что это творчество Рублёва, которое Соловьёв согласился приписать себе под страхом попасть в лагерь, "откуда не возвращаются". Но при знакомстве с признательными показаниями писателя в этом возникают сомнения: такого подполковник придумать не мог. Всё очень продуманно, литературно отточено и полемически заострено. Соловьёв будто излагает программу реформирования страны, касающуюся всех отраслей её экономики и всех областей социальной и культурной жизни. Как если бы он долго работал над нею в одиночестве и теперь представляет свои результаты на суд немногочисленной, но компетентной аудитории.
Политическая система. "Государственность СССР лишена гибкости - не даёт людям возможности расти и полностью реализовывать свои интеллектуальные и духовные силы, что грозит окостенением и гибелью в случае войны".
Промышленность. "Полное огосударствление и централизация промышленности приводят к необычайной громоздкости, не стимулирует производительность труда, в связи с чем государство вынуждено прибегать к мерам принуждений, так как заработная плата очень низка и не может служить стимулом к повышению производительности труда и к закреплению кадров на предприятии". "Рабочие сейчас по существу закреплены на предприятиях, а мы в этом смысле сделали скачок назад, вернувшись к давно прошедшим временам подневольного труда, всегда малопроизводительного". "Я также говорил о необходимости разгрузки государства от производства мелких товаров широкого потребления, передав их производство кустарям и артелям".
Сельское хозяйство. "По вопросу о колхозах я говорил, что эта форма не оправдала себя, что стоимость трудодней в большинстве колхозов настолько мала, что совершенно не стимулирует труда колхозников, и часть колхозников, будучи производителями хлеба, сами сидят без хлеба, т.к. весь урожай идёт государству". "После окончания войны по возвращении демобилизованных, видевших своими глазами положение крестьянства на Западе, политическое положение в нашей деревне сильно обострится; есть только один способ оздоровления колхозов - это серьёзная и немедленная перестройка их на новых принципах". "Колхозам надо дать другую форму, оставив в коллективном пользовании только зерновой клин - основу, а всё остальное предоставить самим колхозникам, значительно расширив с этой целью приусадебные участки".
Внешняя торговля. "СССР должен завязать оживлённые торговые связи с Америкой, установить золотой курс рубля и решительно повысить зарплату".
Литература. "Унификация литературы, отсутствие литературных групп и борьбы между ними привели к невероятному понижению литературного уровня страны, а правительство не видит этого, будучи озабоченно только одним - охраной существующего порядка". "Наша литература похожа на состязание бегунов со связанными ногами, писатели думают только о том, как бы не сказать чего-либо лишнего. Поэтому она деградирует и сегодня не имеет ничего общего с той великой литературой, которая принесла России всемирную славу. Огосударствление литературы - губительная нелепость, ей необходимо свободное дыхание, отсутствие страха и постоянного желания угодить властям, иначе она гибнет, что мы и видим. Союз советских писателей - это казённый департамент, в среде писателей царит разобщение, они не чувствуют литературу кровным делом и работают как бы на хозяина, стараясь ему угодить".
Общественные отношения. "Интеллигенция не занимает места, которое ей принадлежит по праву, она выполняет роль служанки, в то время как должна быть ведущей силой. Безраздельно господствует догматизм. Советское правительство держит интеллигенцию в чёрном теле, на положении учителя или студента в доме богатого купца или отставного генерала. От неё требуют смелости и дерзаний в области научной мысли, но всемерно стесняют в области научно-политической, а интеллектуальный прогресс есть явление единое, комплексное. В СССР интеллигенция находится в положении человека, от которого требуют одновременно доблести льва и робости зайца. Кричат о творческих дерзаниях и смелом новаторстве - и боятся каждого свежего слова. Результат такого положения - застой творческой мысли, наше отставание в области науки (атомная бомба, пенициллин). Для плодотворной работы людей необходима соответствующая материальная обстановка и моральная атмосфера, которых в СССР нет". (Косвенное доказательство не-участия подполковника Рублёва в составлении "программы" Соловьёва - лексическое: всюду, где писатель говорит о дерзаниях, следователь записывает в протокол "терзания".)
По-моему, это совершенно незаурядный текст, удивительный не только несоответствием времени и обстоятельствам. В более поздние и более "вегетарианские" времена, при Хрущёве и - тем более - при Брежневе, после XX и XXII партийных съездов, в стране возникло диссидентское движение, началась (пусть хотя бы и в самиздате или на интеллигентских кухнях) дискуссия о судьбе страны и путях её реформирования. Но и тогда в основном она велась с позиций социалистических, "истинного", очищенного от сталинщины марксизма-ленинизма.
Соловьёв в своих показаниях предстаёт сторонником другой, "либерально-почвеннической" идеологии. Тут опять возникает параллель с Александром Солженицыным, который почти тридцать лет спустя изложит очень похожие тезисы: "Горе той нации, у которой литература прерывается вмешательством силы: это - не просто нарушение "свободы печати", это - замкнутие национального сердца, иссечение национальной памяти" (Нобелевская лекция по литературе, 1972). "Наше "идеологическое" сельское хозяйство уже стало посмешищем для всего мира... потому, что не хотим признать свою колхозную ошибку. Один выход у нас быть сытою страной: отказаться от принудительных колхозов... Примитивная экономическая теория, которая объявила, что только рабочий рождает ценности, и не увидела вклада ни организаторов, ни инженеров... Всеми жерновами, которые топят вас, наградило вас Передовое Учение. И коллективизацией. И национализацией мелких ремёсел и услуг (что сделало невы- носимой жизнь рядовых граждан)" ("Письмо вождям Советского Союза", 1973).
В показаниях Соловьёва форма не менее удивительна, чем содержание. Он не использует слова "клевета", "предательство", "измышления" и им подобные. Эта лексика следовательских вопросов, но не ответов подследственного. Соловьёв охотно и подробно излагает свои взгляды, не давая им оценки и не демонстрируя раскаяния. Ответы спокойны, исполнены уважения к теме и самой процедуре обмена мнениями с подполковником.
"вопрос Какие мотивы побудили вас встать на такой антисоветский путь?
ответ Должен сказать,что вполне советским человеком я никогда и небыл, что для меня понятие "русский" всегда заслоняло понятие "советский"".
Всё это напоминает, говоря сегодняшним языком, "тонкий троллинг" оппонента. Тот выучен раскапывать в показаниях глубоко запрятанную (а чаще вовсе отсутствующую) крамолу, казуистическим приёмам "ловли" - показания Соловьёва настолько избыточны, что Рублёв часто ставится ими в тупик и не берётся раскручивать маховик обвинений дальше. Многие линии дознания оборваны им самим - он прекращает расспросы "на самом интересном месте". Приведу ещё один пассаж, снова отсылающий к позднему Солженицыну:
"ответ Я выдвинул формулировку, что есть писатели русские, а есть писатели на русском языке.
вопрос Расшифруйте смысл этих ваших слов.
ответ К русским писателям я относил писателей, жизнь которых неразрывно связана с историческими судьбами, радостями и горестями России, с её историческим значением в мире. К писателям же на русском языке я относил "юго-западную школу", вдохновителями которой являлись В. Катаев, Ю. Олеша и другие. Большинству представителей этой группы, как, например, поэту Кирсанову, по моему убеждению, совершенно безразлично, о чём писать. Для них литература есть лишь арена для словесного жонглёрства и словесной эквилибристики".
(Интересно, что на "русских" и "русскоязычных" Соловьёв делит вовсе не по национальному признаку, относя, в частности, к последним Катаева и Олешу.)
Как в эту ситуацию (взаимоотношения "следователь-подследственный", самообличение Соловьёва) вписываются показания свидетелей обвинения (к свидетелям защиты в те годы следствие и суд не обращались)? Что сам Леонид Васильевич говорил о них, на кого "показывал"? В целом его линию поведения можно описать так: "компрометирующее - только об уже осуждённых, всех прочих - и прежде всего, арестованных, - по мере сил выгораживать".
"Седых меня никогда не поддерживала, осаживала; её политические взгляды отличались устойчивостью"; "Русин, Виткович, Коваленков не раз говорили мне, что я должен прекратить пьянство и болтовню, подразумевая под этим антисоветские разговоры"; "Фамилии писателей, названных Улиным, не помню"; "Русин сказал, что я поставил его в ложное положение и что впредь в разговорах на политические темы я должен следить за собой, в противном случае он о моих антисоветских выпадах должен будет поставить в известность соответствующие инстанции".
И наоборот: "Егорашвили внушал мне мысль, что надо отличать действительные цели государства от его деклараций, лозунгов и обещаний, что все обещания, манифесты, декларации не более как клочки бумаги"; "Наседкин сказал: колхозы - это догматическая выдуманная форма сельской жизни, если крестьяне кое-как и тянут своё существование, то исключительно за счет жирового слоя, накоп- ленного в годы нэпа"; "Макаров заявлял, что ликвидация кулачества является по существу обезглавливанием деревни, устранением из неё наиболее здорового, трудолюбивого и инициативного элемента" (писатель Иван Макаров расстрелян в 1937-м, литературовед Давид Егорашвили и поэт Василий Наседкин - в 1938-м).
Такая ситуация, видимо, устраивала и следователя. Он не усердствовал особо, удовлетворённый подробными признательными показаниями; задачи создать большое "резонансное" дело со множеством обвиняемых Рублёв себе не ставил.
Видимо, поэтому не разделили судьбу Соловьёва другие фигуранты его дела. И прежде всего - Виктор Виткович, состоявший с ним в "дружеских и деловых взаимоотношениях". Нам трудно представить, каково это: долгие годы быть близкими товарищами и соавторами, а потом дать друг на друга обвинительные показания ("Я утверждал, что колхозы нерентабельны, и у колхозников ввиду малой стоимости трудодня отсутствует стимул к работе. Виткович со мной в этом соглашался... Виктор в основном разделял мои антисоветские взгляды по вопросам литературы" - из всех свидетелей обвинения только о Витковиче Соловьёвым было сказано такое). Показания Витковича в открытой части дела отсутствуют, но вот что пишет Соловьёв в ходатайстве: "Витковича я видел по возвращению из лагерей, и он мне сказал, что свои показания против меня давал под невероятным нажимом, под всякими угрозами. Впрочем, его показания были сдержанны; насколько мне помнится, самое тяжёлое обвинение, исходившее от него, заключалось в следующем: "Соловьёв говорил, что Сталин ни с кем не поделится славой великого полководца и победителя в Отечественной войне, а потому постарается отодвинуть в тень маршалов Жукова и Рокоссовского".
О встрече "по возвращению" свидетельствует фотография: два немолодых человека сидят на скамейке. Один проживёт ещё четверть века, другой умрёт в 1962-м. Но лучшие их книги уже написаны: сказочные повести Витковича ("День чудес. Смешные сказки", в соавторстве с Григорием Ягдфельдом) и дилогия о Ходже Насреддине. Та, о которой Леонид Васильевич сообщал на допросе:
"вопрос Какие заявления и ходатайства имеете к прокурору по ходу следствия по вашему делу?
ответ Походу следствия никаких ходатайств и заявлений не имею. Я просил бы следствие и прокуратуру по окончании моего дела направить меня для отбывания наказания в тюрьму, а не в лагерь. В тюрьме я смог бы написать второй том своего произведения "Насреддин в Бухаре".
галина артеменко
В Петербурге в десятый раз вручена Всероссийская литературная премия имени С. Я. Маршака, учрежденная издательством "Детгиз" и Союзом писателей Петербурга.
Победителем в номинации "Лучший автор" стал Михаил Яснов, лучшим художником назван петербургский иллюстратор, дизайнер, член Союза художников России Михаил Бычков, проиллюстрировавший свыше сотни книг. Премией "За лучшую книгу" была отмечена работа Леонида Каминского, собирателя и иллюстратора детского фольклора, и издательство "Детгиз" за "Историю государства Российского в отрывках из школьных сочинений".
Единственным москвичом, получившим высшую награду, оказался издатель Илья Бернштейн, ставший лучшим в номинации "За издательскую самоотверженность". Вручение премии состоялось в Центральной детской городской библиотеке Петербурга в полдень 30 октября, а тем же вечером Илья Бернштейн читал лекцию "Детская литература оттепели: ленинградская школа детской литературы 1960 - 1970-х годов" в петербургском пространстве "Легко-Легко". Сбор от лекции был направлен на благотворительные цели.
Илья Бернштейн представил серию книг "Родная речь", которые выходят в издательстве "Самокат". В нее вошли книги, которые передают атмосферу ленинградской писательской среды 1960 - 1970-х годов, представляют имена, темы, которые возникли в это время. Среди книг серии - произведения Валерия Попова, Бориса Алмазова, Александра Крестинского, Сергея Вольфа.
Серия родилась так: издателю предложили переиздать две книги Сергея Вольфа. Но не в правилах Ильи Бернштейна просто переиздавать книги - он фактически издает их заново, ищет художников-иллюстраторов. Он прочитал Вольфа, потом Попова и решил делать серию: "Все эти писатели вошли в литературу после XX съезда, большинство из них были так или иначе знакомы, дружны, многих из них в своих записных книжках упоминает Сергей Довлатов".
Но главное, что отмечает издатель, - в детской литературе эти писатели не ставили себе "детских задач". Ведь, по сути, детская литература - это яркая фабула, интересный, не отпускающий читателя сюжет, смешные персонажи, обязательная дидактическая составляющая. Но для названных авторов главным стало другое - взаимодействие слов в тексте. Слово стало главным персонажем. Они ни в каком смысле не опускали планку, говоря с читателем-ребенком о самых разных вещах.
Ныне в серии насчитывается восемь книг, среди которых "Посмотрите - я расту" и "Самый красивый конь" Бориса Алмазова, "Все мы не красавцы" Валерия Попова, "Туся" Александра Крестинского, "Мой добрый папа" Виктора Голявкина и "Мы с Костиком" Инги Петкевич, "Глупо как-то получилось" Сергея Вольфа и "Что к чему..." Вадима Фролова. Кстати, знаменитая у нас в свое время повесть Фролова, изданная теперь уже в далеком 1966 году, до сих пор входит в программы обязательного внеклассного чтения в японских школах, в США автора называют "Русским Сэлинджером". А у нас, как сообщил Бернштейн, после переиздания книжку недавно отказывались выкладывать на видное место в одном из престижных книжных магазинов, мотивируя это тем, что "маркировка ее "12+" никак не совпадает со слишком взрослым содержанием". Повесть - история взросления
13-летнего подростка, в семье которого происходит драматичная коллизия: мать, влюбившись в другого мужчину, уходит из дома, оставив с мужем сына и трехлетнюю дочь. Мальчик пытается понять, что происходит...
Книгу Бориса Алмазова "Посмотрите - я расту" маркировали "6+". Для тех, кто не читал ее в детстве, напомню - действие происходит в послевоенном пионерлагере под Ленинградом, где отдыхают дети, так или иначе травмированные войной-блокадой, эвакуацией, потерей близких. С территории лагеря выйти нельзя - кругом разминирование, а недалеко пленные немцы восстанавливают мост. Один из мальчишек, все же покинувший территорию, познакомился с пленным и... увидел в нем человека. Но его друзья не понимают этого...
Илья Бернштейн отмечает, что серия "Родная речь" не предполагала изначально комментирования и научного аппарата. Но издатель задался вопросом: каков же был разрыв между тем, что думал автор, и тем, что он смог сказать? Книги были написаны в шестидесятые годы, писатели могли сказать многое, но далеко не все. Работала внешняя и внутренняя цензура. Так в книгу "Туся" Александра Крестинского - повесть о маленьком мальчике, который во второй половине тридцатых годов живет с мамой и папой в большой коммунальной ленинградской квартире, вошел и более поздний, написанный уже в 2004 году в Израиле за год до смерти автора его рассказ "Братья". И это фактически та же история мальчика, только теперь Александр Крестинский прямо говорит и о репрессиях, и об арестах и о том, какую каторгу прошел один его брат и как погиб другой. Этот рассказ сопровождают уже не иллюстрации, а семейные фотографии из архива Крестинских.
В книгу Бориса Алмазова "Самый красивый конь" также включены два более поздних произведения автора - "Тонкая рябина" и "Жировка", где Алмазов рассказывает историю своей семьи. Они тоже сопровождаются семейными фотографиями.
Бернштейн в издательстве "Самокат" делает еще одну книжную серию "Как это было", цель которой - рассказать современным подросткам о Великой Отечественной войне честно, порой максимально жестко. Авторы снова люди тех времен, прошедшие, прожившие войну, - Виктор Драгунский, Булат Окуджава, Вадим Шефнер, Виталий Семин, Мария Рольникайте, Ицхак Мерас. И теперь уже в каждой книге серии художественное произведение дополняется статьей историка, излагающего сегодняшний взгляд на описываемые события.
На вопрос, насколько современным детям и подросткам нужны эти книги, как они читаются и будут читаться, издатель ответил так: "Издание всякого рода, сохраняющее время, аккумулирующее и осмысляющее опыт, важно как дань памяти тем, кто этот опыт заработал, и тем, кому это адресовано ныне. У меня нет никакой специальной миссии, может быть, эти книги помогут разобраться и в том, что происходит сегодня, и сделать свой выбор".